Битый-недобитый Тредиаковский

В начале феврале 1740 года в Петербурге построили тот самый знаменитый Ледяной дворец. Намечался грандиозный «машкарад» с шутовской свадьбой. Понадобились приветственные стихи — все-таки век Просвещенья.

Ответственный за маскарад министр Волынский послал за Тредиаковским, одним из первых поэтов своего времени, кадета. Кадет не потрудился объяснить Тредиаковскому, по какому вопросу его вызывают, сказал только, что везет его в «Кабинет ее императорского величества». Тредиаковский не на шутку оробел и узнав по дороге, что везут-то его всего лишь к министру, высказал кадету свое большое возмущение, поскольку «таким объявлением может человека вскоре жизни лишить или, по крайней мере, в беспамятствие привести».
Кадет же по прибытии пожаловался Волынскому на Тредиаковского, и того жестоко избили. Участвовал и сам министр, и обиженный кадет. Побив же, велели убираться и «сочинить приличные стихи».

trediakovskij

Тредиаковский отправился жаловаться к Бирону. Но — что вы думаете? В приемной у Бирона он встретил опять же Волынского, и последствия этой встречи были плачевны. Волынский велел схватить его и отправить под караул, где несчастный поэт получил более ста ударов палкой.

Позднее жалоба Тредиаковского все же всплыла. Когда Бирон вступил в политическое противоборство с Волынским, он представил императрице жалобу, где припомнилось и избиение поэта; однако главной виной Волынского было, по мнению Бирона, то, что экзекуция была устроена в его, Бирона, покоях.

Его главный труд, гигантская, в шестнадцать тысяч строк гекзаметра, поэма «Тилемахида» (1766) была нещадно осмеяна современниками. При дворе Екатерины II существовало даже шутливое наказание: за небольшой проступок — выпить стакан воды и прочесть страницу «Тилемахиды»; за протупок серьезнее — выучить из поэмы шесть строк.

belinskij

Белинский так отзывается о Тредиаковском во «Взгляде на русскую литературу 1846 года»: «Тредьяковский с его бесплодною ученостию, с его бездарным трудолюбием, с его схоластическим педантизмом, с его неудачными попытками усвоить русскому стихотворству правильные тонические размеры и древние гекзаметры, с его варварскими виршами и варварским двоекратным переложением Роллена… все, что было сделано Тредьяковский, оказалось неудачным, — даже его попытки ввести в русское стихотворство правильные тонические метры…».

Лажечников написал в романе «Ледяной дом» (1835): «О! По самодовольству, глубоко протоптавшему на лице слово «педант!» — по этой бандероле, развевающейся на лбу каждого бездарного труженика учености, по бородавке на щеке вы угадали бы сейчас будущего профессора элоквенции Василия Кирилловича Тредьяковского. Он нес огромный фолиант под мышкой. И тут разгадать нетрудно, что он нес — то, что составляло с ним: я и он, он и я Монтаня, свое имя, свою славу, шумящую над вами совиными крыльями, как скоро это имя произносишь, власяницу бездарности, вериги для терпения, орудие насмешки для всех возрастов, для глупца и умного. Одним словом, он нес «Телемахиду»».

Пушкин же с такой оценкой Тредиаковского совершенно не согласен. Вот что он написал частным образом Лажечникову: «За Василия Тредьяковского, признаюсь, я готов с вами поспорить. Вы оскорбляете человека, достойного во многих отношениях уважения и благодарности нашей».

radischev

Вполне решительно вступается за Тредиаковского и Радищев: «Тредиаковского выроют из поросшей мхом забвения могилы, в «Тилемахиде» найдутся добрые стихи и будут в пример поставляемы» («Памятник дактилохореическому витязю»).

Издатель Новиков тоже видит в Тредиаковском значительную (и положительно значительную!) фигуру русской литературы: «Сей муж был великого разума, многого учения, обширного знания и беспримерного трудолюбия; весьма знающ в латинском, греческом, французском, итальянском и в своем природном языке; также в философии, богословии, красноречии и в других науках. Полезными своими трудами приобрел себе бессмертную славу…» («Опыт исторического словаря о русских писателях», 1772).

ekaterina_vtoraya

Касаемо же отношения к «Тилемахиде» при дворе Екатерины II, то ряд литературоведов указывают, что императрица была недовольна скорее содержанием поэмы, нежели ее формой. А как с наибольшим успехом можно нивелировать книгу, которую считаешь опасной? Высмеять ее.

Не стоит думать, будто только впоследствии у Тредиаковского образовались поклонники; было немало ценителей его поэзии и при жизни. Но вообще, и биография, и творческая судьба Василия Кирилловича были составлены из самых противоречивых элементов: комическое и трагическое, возвышенное и приземленное, удача и невезение, успех и поругание, благородство и подлость, новое и старое. Все так тесно смешалось в жизни поэта, что сделало ее чуть ли не самым ярким символом эпохи — эпохи переходной, неопределившейся, шаг вперед и два назад; эпохи, в неразберихе которой рождались (и родились) новые взгляды и законы.

Обсуждение закрыто.