Эпикурейство, осторожность и величие Эразма Роттердамского

Г. Гольбейн. Портрет Эразма Роттердамского, 1523

Г. Гольбейн. Портрет Эразма Роттердамского, 1523

Первое издание, принесшее европейскую славу Эразму Роттердамскому, был сборник латинских изречений-цитат «Адагии». Оно появилось в 1500 году, когда автору было за тридцать, и совпала с повальным увлечением современников латынью: ни одно письмо этого времени не обходится без латинской цитаты откуда-нибудь. Эразм избавляет от необходимости самостоятельно штудировать классиков, в его «Адагиях» («адагии» — пословицы») с легкостью можно было обнаружить изящное высказывание на все случаи.

«Адагии» выросли из сборника цитат, который Эразм на протяжении многих лет составлял для своих учеников с учебными, разумеется, целями. С такими же целями были написаны «Разговоры запросто» — Эразм хотел, чтобы латынь проще давалась изучающим ее. Книга с заголовком «Формулы для обыденных разговоров» появилась на свет в 1519 г. и затем регулярно переиздавалась с дополнениями, превратившись в хрестоматию, которой зачитываются три поколения.

Но за десять лет до «Разговоров…», в 1509 году, появился монолог — написанная в шутливую минутку «Похвала глупости», где сама Глупость в ученой мантии и дурацком колпаке вещает с трибуны о своей непреходящей ценности и красоте. «Похвала глупости», написанная как простенькая сатира, становится революционным знаменем в борьбе против авторитета как класса. «Похвала глупости» и сейчас остается наиболее известным и популярных из всех средневековых сочинений.

К. Массейс. Портрет Эразма Роттердамского, 1517

К. Массейс. Портрет Эразма Роттердамского, 1517

А за два года до «Разговоров запросто» (1517) вышел новый перевод Библии (с греческого на латинский). Автор — Эразм Роттердамский — снабдил свой труд почтительным посвящением тогдашнему Папе Римскому Льву Х (тому самому, который отличился выдумкой индульгенций). Этот перевод, без преувеличения, положил начало новому богословию.

К 1520-м годам Эразм Роттердамский достигает такой известности, и авторитет его так велик в Европе, что сильные мира того, условно говоря, толкутся в его прихожей, как придворные, ожидая выхода императора. Императоры, короли, папы ищут его внимания, задаривают и приглашают. А уж герцоги всякие и в расчет не берутся.

Однако небывалому почету предшествуют десятилетия, когда ученый живет подачками, которые удается выпросить. Наряду с упомянутыми выше великими трудами Эразм Роттердамский создал целый письмовник попрошайки: среди его писем — десятки и сотни льстивых эпистол, во всем блеске представляющих образцы искусного подобострастия и хитрости.

При этом ни одно принципиальное высказывание Эразма не было продиктовано чем-нибудь иным, как только его убежденностью — убежденностью книжника и мудреца. Эразм получал подарки, но не плату. Купить его никогда никому не удалось. Его независимость, достигнутая небывалым дипломатическим даром, умением никому не отвечать прямым «да» или «нет», поставила Эразма, с одной стороны, в положение исключительное, остающееся таковым и по сей день. Он обладал поразительным умением отстранять от себя все, что его тяготило. Не хотел носить сутану — и не носил. Не соблюдал пост. Однажды вырвавшись из монастыря, никогда туда не вернулся…

С другой стороны, искусство балансировать и уклоняться, хотя и позволило ему говорить такие вещи, за которые других сжигали на кострах, создало ему репутацию человека, полностью лишенного бойцовской отваги. Действительно, Эразм был великим скитальцем, будто постоянно убегал. Так, в 1521 году ему пришлось уехать из Лувена (современная Бельгия), спасаясь от фанатичных католиков, а семь лет спустя — из швейцарского Базеля, где разбушевались протестанты. И те, и другие, после множества попыток привлечь на свою сторону Эразма, заручиться его безоговорочной поддержкой, в одно слово обозначили его трусом и предателем. Однако причиной того, что Эразм не примкнул ни к одной их группировок была его ученая и принципиальная последовательность: он находил недостатки у всех и предлагал свой, третий путь. Он выступал против практикуемого в католицизме «обмирщения церкви, суеверного культа реликвий, монашеского паразитизма и пустосвятства, бездуховной обрядности». Но и протестанты вызывали его нарекания фанатизмом, догматизмом, но главное — небывалым унижением человека перед лицом Бога, и это стало главным камнем преткновения между отрицавшим свободу воли Лютером и истинным гуманистом Эразмом. То, что было принципиальностью в высшем смысле слова, для воинствующих современников было свидетельством малодушия.

Г. Гольбейн. Портрет Эразма Роттердамского, ок. 1530

Г. Гольбейн. Портрет Эразма Роттердамского, ок. 1530

Однажды ему прямо бросили обвинение в трусости. Он ответил: «Это был бы жестокий упрек, будь я швейцарским наемником. Но я ученый, и для работы мне нужен покой».

В самом деле, читать хорошие книги, писать свои, не повелевать, не подчиняться и не нести ответственности за всех перед всеми — вот жизненный идеал Эразма Роттердамского. И кстати, он был книжником абсолютным, законченным: не интересуют его ни живопись, ни музыка, из всех других искусств он почитает лишь искусство книгопечатания; весь мир, всю Вселенную Эразм воспринимает через Литеру.

Наделив его великим умом, природа не дала ему ни крепких нервов, ни крепкого здоровья. Тело его было настолько чувствительным ко всяким неприятностям, что Эразму пришлось в XVI веке стать гигиенистом и эпикурейцем. Слишком обостренное обоняние заставляет его чаще мыться, обходить дурно пахнущие переулки третьей дорогой и пользоваться лишь дорогими восковыми свечами, поскольку копоть лучины вызывает у него головную боль. Он может спать только на чистых простынях. Его кожа принимает только тонкие и теплые ткани. Он вынужден стать приверженцем хорошей кухни, поскольку его желудок не переварит испорченного мяса, а кишечник не вынесет кислого вина. Его организм не приемлет рыбы, жары, сквозняков, тумана, ветра, солнца… Он вечно мерзнет, приходится кутаться в меха. Но стоит перетопить печь — и у него начинается мигрень от запаха несвежего воздуха.

Так же, как в области физического ему причиняют страдания мусор, шум, грязь, в духовной области такой эффект производят суматоха и грубость. Корриду он (в 16, напоминаем, веке!) называет «пережитком варварства». К своему веку Эразм предъявляет такие требования культурной чистоты, какие появятся, уже озвученные многими, в гораздо более поздние века.

Эразм Роттердамский стал родоначальником политической прозы и тех, кто потом разовьет это искусство — Вольтера, Гейне, Ницше… Эразм стал первым, кто явил миру силу писательского пера — реальную силу, сопоставимую с силой армии. «И непреходящая слава его в том, — написал Стефан Цвейг, — что он употребил эту силу не для разжигания страстей и подстрекательства, но только ради единения людей». Лучше не скажешь.

Использовано сочинение С. Цвейга «Триумф и трагедия Эразма Роттердамского»

Обсуждение закрыто.