Эстет-самоубийца Акутагава

Рюноскэ Акутагава, один из самых грустных писателей в мировой литературе, покончил с собой в возрасте 35 лет.

Наследник Эдгара По и своего рода предтеча Франца Кафки, Акутагава посвятил свой талант исследованию закоулков человеческой души. Он был большим знатоком европейской литературы, огромным поклонником русских классиков, и Борхес писал, что практически невозможно разделить в текстах Акутагавы восточную и западную традиции; настолько переплелись, «сплавились» они в сознании автора.

akutogava

И в его отношении к добровольной смерти два начала — западное и восточное — точно также неразделимо смешались: он вслед за буддистами не считает самоубийство «грехом» и точно самурай рассуждает о смерти «с холодной головой», при этом он столь самозабвенно занимается самокопанием, с маниакальным пылом фиксирует всякое болезненное расхождение идеального и реального мира, что ассоциации с европейскими романтиками, достоевщиной и Вирджинией Вульф. Сам Акутагава писал, что перечитывая книгу Тэна об английских поэтах, нельзя не заметить, как все они несчастны и подумывал о несчастье как о непременном условии хорошего поэта.

Акутагава превыше всего в жизни ставил искусство. Даже разрушительное землетрясение 1923 года, в результате которого погибли сотни тысяч человек, вызвало у него сожаления лишь о том, что в пожарах погибло много произведений искусства.

Он был по большому счету равнодушен к семье (у него была жена и трое сыновей), к литературному окружению, к благосостоянию и славе. Кроме искусства (а работал он как одержимый), его занимало еще две вещи: наследственное безумие (мать Акутагавы кончила свои дни в сумасшедшем доме) и смерть. Что из них для было первично, а что вторично — разобраться невозможно. Навязчивые ли мысли о смерти были признаком безумия, или безумие провоцировало навязчивые мысли о смерти — кто же сможет понять.

Фактом остается то, что к своему самоубийству Акутагава долго готовился. Он оставил шесть (!) предсмертных писем, методично разослав их родным и знакомым. Два письма были с самого начала обнародованы и изучены. Еще четыре обнаружены в 2008 году. Адресатам предписано было сжечь их. Но когда это друзья и родственники гениев исполняли их последнюю волю? Хочешь, чтобы что-то было сожжено — не пиши вообще. Или же поступай, как Гоголь.

Летом 1927 года Акутагава заснул, наевшись веронала, и больше уже не проснулся в этом мире.

avtograf_akutagavy

Вот одно из его предсмертных писем:

Письмо другу
Еще никто не описал достоверно психологию самоубийцы. Видимо, это объясняется недостаточным самолюбием самоубийцы или недостаточным психологическим интересом к нему самому. В этом своем последнем письме к тебе я хочу сообщить, что представляет собой психология самоубийцы. Разумеется, лучше не сообщать побудительные мотивы моего самоубийства. Ренье в одном из своих рассказов описывает самоубийцу. Герой его сам не знает, зачем идет на это. В статьях, помещаемых на третьей полосе газеты, ты можешь столкнуться с самыми разными побудительными мотивами: жизненные трудности, страдания от болезни или духовные страдания. Но я по собственному опыту знаю, что это далеко не все мотивы. Более того, они, как правило, лишь обозначают тот путь, который ведет к появлению настоящего мотива. Самоубийца, как говорит Ренье, нередко и сам не знает, зачем он совершает самоубийство. Оно включает сложнейшие мотивы, определяющие наше поведение. Но в моем случае – это охватившая меня смутная тревога. Какая-то смутная тревога за свое будущее. Возможно, ты не поверишь моим словам. Однако десятилетний опыт учит меня, что мои слова унесет ветер, как песню, пока близкие мне люди не окажутся в ситуации, схожей с той, в которой нахожусь я. Поэтому я не осуждаю тебя…

Последние два года я думаю только о смерти. И вот в таком нервозном состоянии я прочел Майнлендера. Ему удалось блестяще, хотя и абстрактно, описать путь движения к смерти. Это несомненно. Мне хочется описать то же самое, но конкретно. Такое понятие, как сочувствие семье, ничто перед этим всепоглощающим желанием. Ты, разумеется, назовешь это inhuman. Но если то, что я хочу совершить, бесчеловечно, значит, я до мозга костей бесчеловечен.

Чего бы это ни касалось, я обязан писать только правду. (Я уже проанализировал смутную тревогу за свое будущее. Собирался полностью рассказать о ней в “Жизни идиота”. И только социальные условия, в которых я живу, – тенью тянущиеся за мной феодальные понятия – заставили умышленно не касаться этого. Почему умышленно? Потому что мы, люди сегодняшнего дня, обитаем в тени феодализма. Кроме сцены я хотел описать фон, освещение, поведение персонажей – в первую очередь мое собственное. Более того, что касается социальных условий, я не могу не испытывать сомнений в том, известны ли мне самому достаточно ясно социальные условия, в которых я живу.) Первое, о чем я подумал, – как сделать так, чтобы умереть без мучений. Разумеется, самый лучший способ для этого – повеситься. Но стоило мне представить себя повесившимся, как я почувствовал переполняющее меня эстетическое неприятие этого. (Помню, я как-то полюбил женщину, но стоило мне увидеть, как некрасиво пишет она иероглифы, и любовь моментально улетучилась.) Не удастся мне достичь желаемого результата и утопившись, так как я умею плавать. Но даже если паче чаяния мне бы это удалось, я испытаю гораздо больше мучений, чем повесившись. Смерть под колесами поезда внушает мне такое же неприятие, о котором я уже говорил. Застрелиться или зарезать себя мне тоже не удастся, поскольку у меня дрожат руки. Безобразным будет зрелище, если я брошусь с крыши многоэтажного здания. Исходя из всего этого, я решил умереть, воспользовавшись снотворным. Умереть таким способом мучительнее, чем повеситься. Но зато не вызывает того отвращения, как повешение, и, кроме того, не несет опасности, что меня вернут к жизни; в этом преимущество такого метода. Правда, достать снотворное будет делом не таким уж простым. Но, приняв твердое решение покончить с собой, я постараюсь использовать все доступные мне возможности, чтобы достать его. И одновременно постараюсь приобрести как можно больше сведений по токсикологии.

Следующее, что я продумал, – это место, где покончу с собой. Моя семья после моей смерти должна вступить во владение завещанным мной имуществом. Мое имущество: сто цубо земли, дом, авторские права, капитал, составляющий две тысячи иен, и это все. Я тревожился, как бы из-за самоубийства мой дом не стал пользоваться дурной славой. И позавидовал буржуям, у которых уж один-то загородный дом всегда есть. Мои слова, наверное, удивят тебя. Да я и сам удивлен, что мне пришло такое в голову. Мне эти мысли были неприятны. Да иначе и быть не могло. Я хочу покончить с собой так, чтобы, по возможности, никто, кроме семьи, не видел моего трупа.

Однако, даже выбрав способ самоубийства, я все еще наполовину был привязан к жизни. Поэтому потребовался трамплин. (Я не считаю самоубийство грехом, в чем убеждены рыжеволосые. Известно, что Сакья-Муни в одной из своих проповедей одобрил самоубийство своего ученика. Его сервильные последователи снабдили одобрение словами: в случае “неизбежности”. Но сторонние наблюдатели, говоря о “неизбежности”, никогда не оказывались в чрезвычайных, невероятных обстоятельствах, вынуждающих принять трагическое решение умереть. Каждый кончает с собой только в случае “неизбежности”, как он его понимает. Люди, решительно совершавшие в прошлом самоубийство, должны были в первую очередь обладать мужеством.) Таким трамплином, как правило, служит женщина. Клейст перед самоубийством много раз приглашал своего друга (мужчину) в попутчики. И Расин хотел утопиться в Сене вместе с Мольером и Буало. Но, как это ни прискорбно, я таких друзей не имею. Правда, одна моя знакомая захотела умереть вместе со мной. Наоборот, став с годами сентиментальным, я хотел в первую очередь сделать так, чтобы не причинять лишних страданий своей жене. Кроме того, я знал, что совершить самоубийство одному легче, чем вдвоем. В этом есть к тому же свое удобство, можно свободно выбрать время самоубийства.

И последнее. Я постарался сделать все, чтобы никто из семьи не догадался, что я замышляю покончить с собой. После многомесячной подготовки я наконец обрел уверенность. (Я вдаюсь в подобные мелочи потому, что пишу не только для тех, кто питает ко мне дружеское расположение. Я бы не хотел быть виновником того, чтобы кого-то привлекли к ответственности по закону о пособничестве в совершении самоубийства. Должен заметить, что на свете нет более комичного названия преступления. Если буквально применять этот закон, количество преступников возрастет неимоверно. Даже если аптекари, продавцы оружия, продавцы бритв заявят, что им “ничего не известно”, слова их неизбежно вызовут сомнение, поскольку внешний вид обратившихся к ним людей всегда выдает их намерения. Помимо этого само общество и его законы являются пособниками в совершении самоубийства. Наконец, подобные преступники обладают, как правило, добрым сердцем.) Я хладнокровно завершил подготовку и теперь остался наедине со смертью. Мое внутреннее состояние близко к тому, как его обозначил Майнлендер.

Мы, люди, будучи животными, испытываем животный страх смерти. Так называемая жизненная сила – не более чем другое название для животной силы. Я тоже одно из таких животных. Но, потеряв аппетит, человек постепенно теряет животную силу. Сейчас я живу в прозрачном, точно изо льда, мире, мире больных нервов. Вчера вечером я разговаривал с одной проституткой о том, сколько она зарабатывает (!), и остро почувствовал, сколь жалки мы, люди, “живущие ради того, чтобы жить”. Будь мы в состоянии забыться вечным сном, мы обрели бы для себя если не счастье, то хотя бы покой. Но это еще вопрос, когда я смогу решиться покончить с собой. Лишь природа стала для меня во много раз прекраснее. Ты упиваешься прелестями природы и, наверное, посмеешься над противоречивостью человека, готового совершить самоубийство. Но дело в том, что прелести природы в мой смертный час отражаются в моих глазах. Я видел, любил, наконец, понимал больше, чем другие люди. Одно это, хотя оно и доставляет мне массу страданий, приносит и некоторое удовлетворение. Очень прошу тебя несколько лет после моей смерти не публиковать этого письма. Может быть, я покончу с собой так, будто умер от болезни.

П р и м е ч а н и е. Я прочел биографию Эмпидокла и почувствовал, к какой глубокой древности восходит жажда стать богом. В этом своем письме я, во всяком случае осознанно, не делаю себя богом. Наоборот, представляю себя жалким человечком. Ты помнишь, как мы, сидя под священной смоковницей, рассуждали об Эмпидокле, бросившемся в кратер Этны? Тогда я был одним из тех, кто хотел стать богом.

Обсуждение закрыто.