История «Бродячей собаки». Золотая тусовка Серебряного века. Часть III

Блудницы из «Бродячей собаки»

Чего греха таить, когда Ахматова писала «Все мы бражники здесь, блудницы…», она слова эти употребляла вовсе не в переносном смысле. Нравы завсегдатаев «Бродячей собаки» не были благопристойными. Но возможно, что и Борис Пронин («В «Собаке» нравы были застенчивые, оргий и связанных с ними гадостей не было»), и Маяковский («ходили туда отнюдь не пьянствовать») говорили чистую правду, ибо богемные оргии и в самом деле проходили совсем в другом месте — на квартире Паллады Богдановой-Бельской, самой известной куртизанки Петербурга в начале ХХ века.

паллада

Паллада Богданова-Бельская, 1910-е гг.

Михаил Кузмин не поскупился на определения для нее: «святая куртизанка, священная проститутка, непонятая роковая женщина, экстравагантная американка, оргиастическая поэтесса». Поэтесса она была, кстати, очень так себе. Вот стихи, которые были ею адресованы тому же Михаилу Кузмину в 1911 году:

Mikhail_Kuzmin_by_Konstantin_Somov_1909

К. Сомов. Портрет Кузмина, 1909.

Когда пройдете под руку с ним вместе
И не глядя, поднимете свой котелок,
Мне станет радостно от верной вести,
Что нас троих опять связал все тот же рок.

И улыбнусь ревнивому сомненью,
Привычно взявшему меня для пленных мук,
И к храму Женщины, радея откровенно,
Опять направляю я без стрел свой лук
.

Самоцелью для Богдановой-Бельской была экстравагантность — во всем: начиная от макияжа, заканчивая образом мыслей. Но единственно  подлинная необычность в ней — это ее имя. Паллада — так назвал ее отец, Олимп Старынкевич. Фамилии тоже все настоящие: дама была замужем по меньшей мере пять раз и могла выбирать. В период расцвета она предпочла быть известной как Богданова-Бельская. Доживала свой век и похоронена в Петербурге как Паллада Гросс. Остальное же все в Палладе было выдумано ею самой.

Тэффи (Надежда Лохвицкая), которая, конечно же, тоже бывала в «Бродячей собаке», писала в рассказе «Демоническая женщина»:

«Демоническая женщина отличается от женщины обыкновенной прежде всего манерой одеваться. Она носит черный бархатный подрясник, цепочку на лбу, браслет на ноге, кольцо с дыркой «для цианистого калия, который ей непременно пришлют в следующий вторник», стилет за воротником, четки на локте и портрет Оскара Уайльда на левой подвязке. Носит она также и обыкновенные предметы дамского туалета, только не на том месте, где им быть полагается. Так, например, пояс демоническая женщина позволит себе надеть только на голову, серьгу на лоб или на шею, кольцо на большой палец, часы на ногу».

Тэффи свою демоническую женщину лепила именно с Богдановой-Бельской, судя по мемуарам Г. Иванова, оставившего вот такое описание Паллады:

«Интерьер ее жилища соответствовал своей хозяйке: те же ярко-ядовитые тона, горы искусственных цветов, чучела животных и птиц, пестрота драпировок, ковров, десятки разноцветных подушек. На особой жаровне тлели восточные благовония…». От запаха духов, папирос, восточного порошка — трудно дышать.    Хозяйка встречает гостей в ядовитых шелках, лежа и попыхивая папиросу с длинным серебряным мундштуком на таком же ядовитом диване. он загадочно улыбается. Она ещё молода. Если всмотреться — видишь, что она была бы прямо хорошенькой, если бы одной из тех губок, что продаются у входа, стереть с её лица эти белила, румяна, мушек, жирные полосы синего карандаша. И ещё — если бы она перестала ломаться. Ну, и одевалась бы по-человечески. Конечно, всё эти «если бы» — неосуществимы. Отнять у Паллады её краски, манеры, пестрые тряпки — бесконечное ломанье, что же тогда останется?..»

Особенно показательно упоминание в рассказе Тэффи «портрета Оскара Уайльда». Богданова-Бельская весьма впечатлилась «Дорианом Греем» и вовсю прикидывалась лордом Генри в юбке.
Тэффи не могла не знать Палладу, потому что Палладу знал весь свет и много лет спустя Ахматова удивлялась, когда кто-то не знал эту женщину: «она была знаменита…».

Игорь Северянин написал про нее и для нее не одно стихотворение.

severyanin1910-e

Игорь Северянин, 1910-е гг.

Она была худа, как смертный грех,
И так несбыточно миниатюрна…
Я помню только рот ее и мех,
Скрывавший всю и вздрагивавший бурно.

Смех, точно кашель. Кашель, точно смех.
И этот рот — бессчетных прахов урна…
Я у нее встречал богему, — тех,
Кто жил самозабвенно-авантюрно.

Уродливый и бледный Гумилев
Любил низать пред нею жемчуг слов,
Субтильный Жорж Иванов — пить усладу,
Евреинов — бросаться на костер…
Мужчина каждый делался остер,
Почуяв изощренную Палладу…
Словом, она делала произведение искусства из собственной жизни и все-таки преуспела, навсегда врезавшись в память всех, кто так или иначе с ней пересекался. После революции, в 1918 г., Паллада уехала в Ялту и там попыталась воссоздать округ себя прежний петербургский блеск. Но ничего не вышло. И время было уже не то, и сама Паллада. К тому же, по воспоминаниям Веры Судейкиной, Бельская во время пребывания в Ялте серьезно заболела:

паллада_справа

Паллада Богданова-Бельская (справа) в Ялте.

«Паллада была сногсшибательно экстравагантна: рыжие, всклоченные волосы торчали чубом над сильно подмазанными глазами, красная полосатенькая материя едва покрывала её тело, на оголенных до плеча руках и на шее звякали и блестели бесчисленные цепочки, браслеты, аграфы — при этом на ввалившихся после болезни щеках два ярко румяных пятна — накрашенных. Умирающая в чахотке обезьяна, карикатура на издыхающую Сару Бернар, с которой у нее есть сходство. У нее сидела молодая княгиня Долгорукая, и, когда я входила, Паллада давала приказание горничной позвонить в Петроградскую гостиницу и сказать Волконскому, чтобы немедля шел к ней; а рассказывала она в это время, конечно, что-то о Феликсе. И в мыслях, и наяву, и в воспоминаниях все титулованные».

Словом, Палладе пришлось вернуться в Петербург, и для всех, кто интересуется ее дальнейшей судьбой, приходит время по-настоящему удивиться: потомственная дворянка и «оргаистическая поэтесса» не только не сгинула в революционном водовороте, но пережила обе войны и тихо-мирно скончалась в 1968 году в своей четырехкомнатной квартире на Васильевском острове.

Вера Шиллинг, 1915, война и мир, элен б.

Вера Шиллинг в роли Элен Безуховой. К/ф «Война и мир», 1915. Как раз в этом году Судейкин оставил Ольгу Глебову.

Гораздо драматичнее сложилась судьба другой чаровницы из «Бродячей собаки» — Ольги Судейкиной. Та Вера, которая описывала Богданову-Бельскую в Ялте, была другой женой художника Судейкина. Ее Судейкин в 1916 году вывез в Крым, а затем в 1917 — в Париж, не позаботившись развестись с первой супругой, Ольгой. Потом, уже в эмиграции, Ольга будет шантажировать этим Судейкина — формального двоеженца. Судейкину, впрочем, отольются все мышкины слезки. В конце 20-х гг. роскошная Вера Шиллинг бросила его, сделавшись женой композитора Стравинского…

Но за девять лет до того они — Сергей и Ольга — были безмятежно счастливы друг с другом и пылали страстью. В 1906 г. Ольга бросит ангажемент в Москве и примчится в Петербург, чтобы выйти за Судейкина замуж. И он примется делать из нее произведение искусства, что в полной мере ему удастся — очень уж богатый попался материал.

Ольга Глебова-Судейкина имела довольно талантов. Она была недурной актрисой (играла в спектаклях с Комиссаржевской), отличной танцовщицей (именно эту творческую грань сама любила вспоминать в старости), занималась скульптурой (в 1924 году она соберет чемодан своих фарфоровых куколок и под предлогом устроительства выставки в Берлине уедет из России); переводила французских поэтов (Бодлера, Верлена, Малларме; отмечают удивительную мелодичность ее переводов, хотя, конечно, не шедевры).

Словом, она была бриллиант в руках умелого ювелира, и немудрено, что Петербург сходил от нее с ума. Так, на программке благотворительного вечера 1914 или 1915 года в числе прочего значилось:

sudejkina_v_sobake«О. А. Судейкина будет танцовать».

Подобный лаконизм свидетельствует о большой славе.

Ею восторгались не только как актрисой — она не хуже Богдановой-Бельской сражала мужчин. Да и чего там, не только мужчин…

Как копытца, топочут сапожки,
Как бубенчик, звенят сережки,
В бледных локонах злые рожки,
Окаянной пляской пьяна, —

Словно с вазы чернофигурной
Прибежала к волне лазурной
Так парадно обнажена, —

написала Анна Ахматова про задушевную свою подругу в «Поэме без героя». Речь идет о танце Козлоногой. В октябре 1912 года в Петербурге была премьера балета-пантомимы «Козлоногие», музыка Ильи Саца, хореография Бориса Романова. Рецензенты в статьях потом щедро употребляли слова «оргиазм», «вакханалия», «рискованно» и «дикая пляска». Две или три недели спустя этот балет исполнялся в «Бродячей собаке» на вечере памяти композитора Ильи Саца, скоропостижно скончавшегося во время работы над ораторией «Смерть»…

Но сама Глебова-Судейкина еще не помышляет о смерти, хотя идиллия ее отношений с мужем уже подходит к концу. У него, видите ли, взыграло ретивое, и дружище Михаил Кузмин вдруг оказался Ольге не приятелем-знакомцем, а соперником в любви.

Тогда, как рассказывают некоторые, происходит особой сближение Судейкиной и Ахматовой. Кое-кто даже озвучивает версию, будто именно из-за этих их отношений юный поэт-гусар Всеволод Князев в 1913 году покончил с собой, не снеся такого соперничества.

s-Annoy-Ahmatovoy

Ахматова и Судейкина, 1914 г.

На рубеже 1912/1913 гг. Оленька, кажется, все-таки допустила Князева до тела, 1-м января датируются его восторженные стихи:

knyazevЗа раскрытую розу — мой первый бокал!
Тайным знаком отмечена роза!
Рай блаженный тому, кто ее целовал, —
Знаком нежным отмечена роза…
Ах, никто не узнает, какое вино
Льется с розы на алые губы…
Лишь влюбленный пион опускался на дно.
Только он, непокорный и грубый!
За таинственный знак и улыбчатый рот,
Поцелуйные руки и плечи —
Выпьем первый любовный бокал в Новый год.
За пионы, за розы… за встречи!..

Но надеждам не дано было осуществиться, Судейкина не разделила гусарскую страсть, и в апреле 1913 года Всеволод Князев застрелится, оставшись в истории символом своего хронотопа. Ольга переживет его на 32 года и умрет также, как Князев, в больнице, но от скоротечной чахотки и в Париже.

Кстати, из-за Богдановой-Бельской тоже стрелялись — молодой Островский, внук «того самого» драматурга, и сын генерала Головачева. Оба погибли. Об этом написано в воспоминаниях Веры Гартевельд, дружившей с Палладой целых восемь лет.

Вера Гартевельд, жена композитора Георгия Гартевельда (он страдал тяжелым психическим расстройством), также проводила много времени в «Бродячей собаке».

…я была очарована собственной внешностью, я сама собой восхищалась, и часто меня охватывало желание встать из-за стола и посмотреться в зеркало, чтобы снова почувствовать удовольствие быть красивой.

Фотографического доказательства ее словам нет, но есть поэтическое. Поэт Всеволод Курдюмов посвятил ей такое стихотворение:

Полюбился, не забылся
Профиль милого лица.
Ах, Пьеро, теперь не лето —
На руке Пьеретты нету
Обручального кольца.
Влажных губ запретный кубок
Скуп на терпкое вино;
Глуп Пьеро — в любовной мене
Он, пестро рассыпав звенья,
Утерял одно звено.
Без дурмана трав отравлен,
Черный саван приготовь,
— Долго блекнет позолота
На сафьяне переплета
Книги, названной «Любовь».

шилейкоВера вела себя не в пример скромнее Паллады. Восторженным поэтам позволяла разве что читать стихи. Однажды Владимир Шилейко (востоковед, который потом станет вторым мужем Анны Ахматовой и умрет от туберкулеза в 39 лет) подсел к скучающей в «Бродячей собаке» Вере и закинул удочку: ах, говорит, как бы я хотел читать вам стихи! так жаль, что вы замужем!.. На что Вера ответила в том смысле, что не вопрос, идемте сейчас же ко мне и хоть обчитайтесь своих стихов.
— А у вас на лестнице ковры есть? — осторожно поинтересовался Шилейко по дороге.
— Как вы смеете думать, будто я веду вас в дом, где муж может спустить с лестницы! — возмутилась Вера.
Муж и в самом деле даже не подумал ничего такого, а, проснувшись, стал болтать с ранним нежданным гостем «как ни в чем не бывало». Свекрови же, женщине обыкновенной и потому несколько шокированной, Вера объяснила, что Шилейко «поэт и не понимает условностей светских людей». Такое объяснение полностью удовлетворило мадам Гартевельд, и она дала гостю завтракать.

В воспоминаниях Веры Гартевельд упоминается и Владимир Маяковский. Правда, ей он стихов не читал, ему нравились другие женщины — еще более чуждые мещанским условностям, чем Вера, которая, по ее же признанию, «отдавала себе отчет в том, что даже в этой среде я отличаюсь от других». Другое дело — Софья Шамардина, Сонка.

В 1913 году знакомые попросили Корней Чуковского познакомить их дочь с петербургскими писателями. Чуковский и познакомил — с Маяковским. И поехали в «Бродячую собаку». Сонке было 19 лет, она была красива. Маяковского сразило наповал. Начался бурный путаный роман, полный стихов, романтики и глупости, закончившийся беременностью Сонки и многолетней ссорой Маяковского с Горьким (от ребенка Сонке «помогли» избавиться «друзья»; а Горькому напели — по некоторым сведениям, Чуковский, — что Маяковский заразил женщину сифилисом; из-за того и ссора случилась).
Но перед тем все-таки было много красивого, нежного. Вроде спонтанного прихода в «Бродячую собаку» ночью. Подвал был залит водой, поэтому публики никакой не было, один Пронин. Они сидели втроем перед огромным «фаустовским» камином, жарили на огне баклажаны, и Маяковский носил Сонку на руках, чтобы она ноги не замочила…

сонка шамардина

Портрет Сонки из музея Маяковского

Обсуждение закрыто.