История «Бродячей собаки». Золотая тусовка Серебряного века. Часть IV

«Собачники» и «фармацевты»

Любая тусовка прежде всего отмежевывается от «всех остальных», подчеркивая свою уникальность, особенность и непохожесть. На первом же заседании отцов-учредителей «Бродячей собаки» было объявлено: «наглухо не пускать фармацевтов, дрогистов, Цензора, Регинина и Брешко-Брешковского, а также второй сорт поэтов и художников». И только следующим пунктом — «у «Собаки» есть своя точка зрения на жизнь, на мир, на искусство». Таким образом, вся публика делилась на две части: первосортные артисты и, с другой стороны, как бы сказали современные неформалы, «цивилы». Тогдашних цивилов фармацевтами обозначил художник Сапунов (тот самый, который так нелепо утонул через полгода после открытия кабаре). Дрогистами (а «дрогист» — это от французского слова, торговец аптечным товаром) Сапунов называл дантистов и судебных приставов, которых ненавидел как класс до кровомщения. Но вообще «фармацевтами» стали звать «чистую» публику; ту, которая приходит во фраках и манишках, укладывает локоны строго по моде, пахнет парикмахерским одеколоном, ходит ежедневно на службу, живет размеренно, чинно, держит горничных и… оплачивает счета завсегдатаев.

н. бурлюк, д бурлюк, маяковский, хлебников, г. кузьмин, с. долинский 1913

Практически сразу главный распорядитель «Собаки» Борис Пронин столкнулся с проблемой: у артистичных завсегдатаев было полно ярких талантов, а вот денег не было. И хотя, согласно Уставу Общества Интимного театра (а «Бродячая собака» устраивалась как клуб этого общества), «все члены общества работают бесплатно на благо общества. Ни один член общества не имеет права получать ни одной копейки за свою работу из средств общества», — деньги все-таки были нужны: на холсты, на цветы, на костюмы, посуду, наконец, на еду и выпивку. Поэтому уже вскоре после открытия клуба-кабаре туда стали пускать «фармацевтов». За вход драли с них немилосердно — цена билетов доходила до 25 рублей. Кроме того, Пронин лично давал указание буфетчику, чтобы все, что съедали и выпивали «собачники» вписывали в счета «фармацевтов». Еще и издевались, демонстрируя презрение, пугая богемными нравами, затевая скандалы. Пронин однажды напал на одного «фармацевта»-адвоката, да так, что дело кончилось вызовом. Ситуацию уладил гениальный пропойца Цыбульский. При полном параде отправился он ранним утречком к тому адвокату (имевшему, между прочим, репутацию бретера) — в качестве секунданта. А через час телефонирует бледному Пронину: «Приезжай, хозяин — отличный парень, и коньяк у него отменный!».

Кстати, о дуэлях. «Собачники» вообще были народ горячий. Даже тихоня Велимир Хлебников, бывший завсегдатаем «Бродячей собаки» в сезон 1913/1914, участвовал в несостоявшейся дуэли с Мандельштамом, который после одного неосторожного замечания Хлебникова вскочил и заявил: «Я как еврей и русский поэт, считаю себя оскорбленным и вас вызываю…». Секундантам — юному Виктору Шкловскому и Павлу Филонову (тому самому художнику) — удалось примирить поэтов. Они потом долго оставались друзьями, и Мандельштам, сам не от мира сего, было дело, пытался помочь Хлебникову получить комнату в Петербурге.

рюрик ивнев, в. чернявский, с. есенин 1915

Однако чаще всего дуэли у «собачников» проходили словесные. Скажем, прочтет Рюрик Ивнев свои стихи:
На станции выхожу из вагона
И лорнирую неизвестную местность,
И со мною всегдашняя бонна —
Будущая известность.

И тут же Маяковский поднимется на эстраду с ответным экспромтом:
Кружева и остатки грима
Будут смыты потоком ливней,
А известность проходит мимо,
Потому что я только Ивнев.

Или предложит Гумилев Борису Садовскому: давайте продолжать наизусть любое место из Пушкина; кто не сможет — тот проиграл. Но за стенами подвала занимается утро, и сил дуэлянтам уже хватает только на то, чтобы только выбрать секундантов…

Да, стихи лились рекой в «Бродячей собаке». Были тематические вечера, посвященные конкретным авторам или течению. Однажды на «вечере футуристов» побывал Максим Горький, который, послушав, задумчиво сказал: «В них что-то есть…» — и фразу растиражировали по газетам. Памятен вечер 8 ноября 1913 года, когда чествовали Константина Бальмонта — дело тогда кончилось громким, длинным скандалом. Чествовали и других — Поля Фора, Николая Гумилева; чествовали, впрочем, и художников, и актеров, и танцовщиков; и по одиночке, и купно. Но без стихов не обходилось ни вечера. Маяковский — тот, например, готов был декламировать в любое время. Однажды, вспоминала Ахматова, он вылез читать стихи в разгар ужина, под звон посуды и приборов. Подошел Мандельштам и сказал тихонько: «Маяковский, перестаньте читать стихи. Вы не румынский оркестр».

Поэзия была главной частью «собачников», и «Собака» была частью их поэзии. Был случай, Пронин устроил «выездной» вечер. Очень скоро «собачников» потянуло «домой», и они (человек 20-30) сбежали из большого, наверняка помпезного, зала в свой подвал. Заняли привычные места, затеяли привычные разговоры. Ахматову, беседовавшую с кем-то на эстраде, кто-то попросил прочесть стихи; не меняя позы она что-то прочла и вернулась в беседу. Мандельштам увидел, впечатлился и написал:

автограф мандельштама

Вполоборота, о печаль,
На равнодушных поглядела.
Спадая с плеч, окаменела
Ложноклассическая шаль.
Зловещий голос — горький хмель —
Души расковывает недра:
Так — негодующая Федра —
Стояла некогда Рашель.

Впрочем, не всегда он был так романтично настроен. Как-то завсегдатаи наблюдали его в «Бродячей собаке» на рассвете курсирующим меж столиков и монотонно повторяющим:
не унывай
садись в трамвай
такой пустой
такой восьмой…

pyast_ogradaРассвет часто заставал «собачников» в их подвале. Владимир Пяст, символист на всю жизнь, вспоминал:

Мы же, благодаря «Собаке», совсем стали ночными. Я хотя попадал почти ежедневно часам к половине второго, к двум, на службу, — и успевал там поперевести из Тирсо де Молина либо ответить своим сослуживцам на несколько вопросов из выдуманной мною, якобы основанной Курбатовым, науки “Петербургология”, тогда как сидевший за соседним столом А. Е. Кудрявцев спешно готовил “Иностранное обозрение”для “Летописи”, журнала Максима Горького, — но, вернувшись в шестом часу домой, после обеда погружался в сон, чтобы встать иной раз как раз к тому времени, когда пора было собираться в «Собаку».

Все интересное случалось за полночь и под утро. Иногда можно было услышать даже, как Хлебников читает свои стихи. Читал он редко, ибо был застенчив. Даже если брался декламировать, то прочитав строк десять бросал, говоря: «Ну и так далее». К тому же голос его был очень тих. Но как минимум один раз он прочел-таки свое произведение целиком; это был «Кузнечик»:

Крылышкуя золотописьмом
Тончайших жил,
Кузнечик в кузов пуза уложил
Прибрежных много трав и вер.
«Пинь, пинь, пинь!» — тарарахнул зинзивер.
О, лебедиво!
О, озари!

По воспоминаниям Романа Якобсона, «он прочел «Кузнечика», совсем тихо, и в то же время очень слышно».
Его многие любили. Маяковский, например, очень любил. Говорил, что Хлебников — настоящий поэт. Возил к нему среди ночи знакомых девушек — наверное, чтобы произвести впечатление своим знакомством с «настоящим поэтом». Во всяком случае Софью «Сонку» Шамардину однажды возил. Разбуженный Хлебников «покорно и долго» читал стихи.
Однажды в «Собаке» к нему подошла дама и спросила: «Виктор Владимирович, говорят про вас разное — одни, что вы гений, а другие, что безумец. Что же правда?». «Полагаю, ни то, ни другое», — ответил Хлебников и посерьезнев лицом старательно надписал протянутую ему брошюру его стихов: «Не знаю кому, не знаю для чего».
Незадолго до своей смертельной болезни в 1922 году Хлебников написал:

Я умер и засмеялся. Просто большое стало малым, малое большим. Просто во всех членах уравнения бытия знак «да» заменился на знак «нет». Таинственная нить уводила меня в мир бытия, и я узнавал вселенную внутри моего кровяного шарика. Я узнавал главное ядро своей мысли как величественное небо, в котором я нахожусь… И я понял, что всё остальное по-старому, но только я смотрю на мир против течения.

петр митурич хлебников на смертном одре

Он умер в 37 лет.

KuzminВ отличие от многих других «собачников», у Хлебникова никогда ничего не было — ютился по углам, нередко по знакомым, носил с собой мешок, куда складывал записи. Когда просили почитать, вытаскивал из мешка первый попавшийся листок и читал. Вечное безденежье. Другое дело — Михаил Кузмин или Николай Евреинов, или отец-оформитель Судейкин, или Борис Садовской, который, по собственному признанию, в то время «был признанный писатель с безукоризненным именем»: «Все редакции передо мной открылись. Я зарабатывал много». Садовскому, как подавляющему большинству «собачников», пришлось на себе испытать переменчивость судьбы. Всего через четыре года, в 1917, его разбил паралич и после 1922 года он больше не издавался, хотя и дотянул каким-то чудом до 1952 и даже поучаствовал в монархическом заговоре против Советской власти в 1940-х.

Нищета подстерегала и томного сатира Михаила Кузмина, властителя дум, воплощение поэтической аморальности. Юный Георгий Иванов (которому в пору «Собаки» было около 20 лет), во всяком случае, был впечатлен и в подражание Кузмину даже представлялся «таким». Приходящим в гости барышням показывал флакон с одеколоном, делал загадочное лицо и говорил, что это Михаила Кузмина одеколон. А в «Собаке» при случае разыгрывал томность, и если вдруг кто-то ради знакомства и из уважения к поэтическому таланту предлагал угостить его бокальчиком, Иванов с высокомерием отвечал: «Да, мерси; но я пью только шампанское». Хотя в другое время не брезговал допивать остатки из бутылок после того, как посетители расходились. Георгий Иванов, «Жорж опасный», как звали его другие «собачники» за неистребимую любовь к сплетням, умер также в большой нужде в ниццеанском доме престарелых (в 1958), и над могилой его верная жена Ирина Одинцова установила крест из связанных веревкой прутиков.

Особенно отвратительная нищета настигла поэта Александра Тинякова, бывшего некогда протеже Бориса Садовского. Талант Тинякова был отягчен алкоголизмом уже в «собачью» эпоху. Но в отличие от Николая Цыбульского, гениального фортепьянного импровизатора и тоже запойного пьяницы, Тиняков во хмелю был буен, бросался на «фармацевтов», да и на своих, и неоднократно был выставляем из «Собаки». В 1920-х Зощенко встретил его на улице:

Он был грязен, пьян, оборван. Космы седых волос торчали из-под шляпы. На его груди висела картонка с надписью: «Подайте бывшему поэту».
Хватая за руки прохожих и грубо бранясь, Т. требовал денег.

Но тогда, в бытность «собачником», Тиняков — собеседник Блока, его высоко ценит Ремизов, Владимир Юнгер считает его русским Верленом… Да и Зощенко, шокированный состоянием Тинякова и содержанием его стихов, отмечает, что стихи «прежде всего были талантливы».

тиняков 1913Пышны юбки, алы губки,
Лихо тренькает рояль…
Проституточки-голубки,
Ничего для вас не жаль…
Я – писатель, старый идол,
Тридцать дней в углу сидел,
Но аванс издатель выдал –
Я к вам вихрем прилетел.
Я писал трактат о Будде,
Про Тибет и про Китай,
Но девчонок милых груди
Слаще, чем буддийский рай.
Завтра снова я засяду
За тяжелый милый труд, –
Пусть же нынче до упаду
Девки пляшут и поют.
Кто назвал разгул пороком?
Думать надо, что – дурак!
Пойте, девки, песни хором,
Пейте, ангелы, коньяк!
Все на месте, все за делом

И покуда мы здоровы,
Будем бойко торговать!
А коль к нам ханжи суровы,
Нам на это наплевать!

Да, если говорить о главном тусовочном признаке (цинизм у панков, пацифизм у хиппи, слезливость у эмо), то для «собачников» это был артистический талант. Они все были талантливыми.

Но все-таки нужны были деньги. Один «собачник» — Василий Каменский, редактор «Первого журнала русских футуристов» и сам поэт, — так описывает хлопоты Пронина:

—  Дайте номер такой-то — говорит Пронин. — Маришка, ты? Давай привези! Две дюжины ножей и вилок. Сегодня футуристы! Скорей. Что за черт! Маришка, ты? Нет? А кто? Анна Ивановна? Кто вы такая? Ну, все равно. Есть у вас, Анна Ивановна, ножи и вилки? Давайте, везите в „Бродячую собаку“. Сегодня — футуристы! Что? Ничего не понимаете? Не надо. До свиданья, Анна Ивановна. Дайте номер… — говорит Пронин. — Кто? Валентина Ходасевич? Прекрасная женщина, приезжайте с супругом Андреем Романычем в „Собаку“ к футуристам. Да. Будут: Григорьевы, Судейкины, Цибульские, Прокофьевы, Шаляпины и вообще масса бурлюков. До свидания. Дайте номер….

Тонкий ручеек «фармацевтов» через полгода после открытия кабаре становится шире. Ужасно ведь интересно наблюдать артистическую богему в ее, так сказать, естественной среде. И хотя от стихов Маяковского дамы в буквальном смысле падают в обморок, «фармацевты» все равно валом валят в «Бродячую собаку», только пустите. К 1914 году выручка выросла так, что Пронин начал подумывать о расширении бизнеса. Хотел сделать что-то впридачу к «Собаке», а ее саму вернуть в состояние интимного клуба: многие «собачники» покинули подвал именно из-за наплыва «фармацевтов». Но впрочем, для многих других «фармацевты» были как необходимый стимул для продолжения той непрерывной комедии дель арте, которая ежеминутно разыгрывалась в «Бродячей собаке» всеми и каждым.

Обсуждение закрыто.