История «Бродячей собаки». Золотая тусовка Серебряного века. Часть V, заключительная

«Пантомимы и картины исполняет без причины…»

В конце 1911 года Гумилев окончательно рассорился с Вячеславом Ивановым и перестал бывать «на башне», где с 1905 года по средам цвет петербургской мысли цвёл так буйно, что по городу ходили слухи самые ужасные.

В действительности было примерно так, как записал, планируя, у себя в дневнике Вячеслав Иванович:

Каждая вечеря должна заранее обдумываться и протекать по сообща выработанной программе. Свободное общение друзей периодически прерываться исполнением очередных нумеров этой программы, обращающих внимание всех к общине в целом. Этими нумерами будут стихи, песня, музыка, танец, сказки и произнесение изречений, могущих служить и тезисами для прений; а также некоторые коллективные действия, изобретение которых будет составлять также обязанность устроителя вечера….

Мережковский, Судейкин, Брюсов, Маковский, Блок, Городецкий, Добужинский, Мандельштам, Ахматова, Бердяев, Белый, Мейерхольд и еще десятки имен могут с полным основанием значиться на мемориальной таблице под словами «Здесь в период с 1905 по 1912 годы регулярно бывали…». Михаил Кузмин вообще месяцами жил у Иванова. Вот он в 1908 году сидит на крыше «башни»:

Кузмин на крыше башни

А вот приблизительно такое общество собиралось «на башне». Вооон они, Гумилев и Ахматова, в верхнем ряду стоят между дурачащейся дамой и усатым барином. Фото 1913 г.:

общество

Однако в 1911 году собрания у Иванова уже не были такими зажигательными. Никто больше не наряжался в «хитоны» и «пеплумы». Общество постепенно увядало. На этой минорной ноте Гумилев отпал от Иванова, от символизма, от мифологизации искусства, от журнала «Аполлон». Примахались ему тирсы. И решил он издавать свой собственный журнал — «Черное и белое». В феврале 1912 года вышел первый номер, а в марте — последний.

В первом номере поведали о «Бродячей собаке»:

Приют находился в подвале на Михайловской площади, 5. Это артистическое кабаре “Бродячая собака”. Там, на заднем дворе он (бродяга-поэт) скользит по ступенькам и сходит вниз, в неприглядный с виду подвал, где на дверях предупредительно начертано бесхитростное слово “ТУТ”. Он подвергается строгому контролю и только по удостоверению того, что он действительно подобен псу бродячему, он пропускается внутрь. И приблудший, спеша расписаться у дверей в книге полсаженным пером, безрассудно ввергает свое бытие в поток художественного веселья. Проголодавшись (подобно бродячему псу), он устремляется в буфет, где за ничтожную сумму полу- чает всякую снедь и питье, и сам сварив себе сосиски на плите, находящейся тут же под рукою, усевшись на плетеную табуретку, за маленький столик, временно отдыхает, слушая оратора с трибуны, находящейся под сводом, или хохоча над экспромтными выступлениями с эстрады своих же товарищей “бродячих собак”. Таков подвал “Бродячей собаки” – ответвление интимного театра. Во главе этого милого учреждения стоит группа талантливых молодых артистов, писателей, художников. И Подвал этот является необходимым приютом Истинно художественного Петербурга.

Не могла редакция журнала «Черное и белое» обойти вниманием место, куда ежедневно приходила всем составом после праведных трудов на благо акмеизма. Принимали в «Собаке» не только по средам, как «на башне» у Иванова; регулярно случались еще и «субботы», а нерегулярно — «понедельники», «вторники», «четверги», «пятницы» и «воскресенья». Тогда устраивались объявленные и необъявленные вечера с более или менее разработанной программой. День за днем — маскарады, поэтические вечера, театрализованные представления, лекции, диспуты, бенефисы, танцевальные спектакли, ночи музыкальных имровизаций и спонтанной декламации, в крайнем случае, праздничные банкеты, и совсем уж в крайнем случае — обыкновенные застолья. И почти каждый вечер в зале Пётр Петрович Потёмкин, человек двадцати пяти лет, громадного роста, силач, борец, пьяница и дебошир (по воспоминаниям Ахматовой), а также отличный шахматист, «сатириконовец», поэт, о котором Саша Черный писал: «Он единственный из всех создал исполненный своеобразия, грации и лукавства национально-лирический цикл типических персонажей русского города…». Если Борис Пронин был «деловой душой» «Собаки», то Потёмкин, говорят, воплощал ее артистическую душу:
Автор коротких и остроумных скетчей, написанных специально для подмостков „Бродячей собаки“, он сам их ставил, нередко играя в них главную роль. Он очень искусно танцевал, умел поддерживать веселье, отлично умел вызывать на „поединок остроумия“ любого из посетителей „Собаки“ и подавал реплики меткие, веселые, всегда корректные… (поэт Николай Оцуп)

Пару лет спустя Потёмкин устанет от театральной суеты, загрустит о своем растрачиваемом на пустяки таланте, но 31 декабря 1911 года он принял самое активное участие в новогоднем вечере, которым «Бродячая собака» заявила о своем появлении на свет.

1912 новый год в «Собаке» встречали Карсавина, Тэффи, Михаил Фокин, Саша Черный, Маковский, артист Юрьев, поэт Тиняков… А еще Бальмонт, Северянин, Мандельштам, Зенкевич, Лозинский, Нарбут, композитор Сац, Эренберг, художник Зданевич, режиссер Петров и многие другие.

programmkaЧто там было, доподлинно неизвестно; подробного описания этого вечера никто не оставил. Зато известно, чего там не было — премьеры толстовского фарса «О еже, или Наказанное любопытство». Алексей Толстой (отметивший 29 декабря 1911 г. свое 29-летие) написал этот фарс в подражание поставленным в «Старинном театре» средневековым пьескам «Фарс о чане» и «Фарс о шляпе-рогаче». Простодушная и недвусмысленная грубость действа («Ах, цветок, цветок был мал, / Толстый шмель цветок сломал»), прерываемая явлениями аллегорической фигуры Времени («Я время играю / И вам объявляю, / Что год уже вот / Пролетел…»), венчалась фантастической сценой: некий Аббат рожал ежа.

Д о к т о р
Рожать ежа ужасное мученье!
Вам кесарево сделаю сеченье.
(достает из его утробы ежа)
Провиденье дало сына,
Человек родил скотину
и т.д.

В последний момент автор отменил представление. «Не надо, — сказал, — эту ерунду показывать столь блестящему обществу». И не стали показывать.

Итак, Гумилев навсегда покинул «башню», стал проводить ночи в этом подвале, и не пожалел, ибо здесь жар свечей и камина соединялся с жаром сердец и речей, с новой силой развернулась старая тусовка.

Решалось все просто, — писал Судейкин, вспоминая в эмиграции «Бродячую собаку». — А почему не устроить вечер романса Зои Лодий? А почему и не устроить? А почему не устроить вечер Ванды Ландовской? А почему и не устроить? А почему не устроить вечер Далькроза с конкурсом императорского балета, вечер «Цеха Поэтов», вечер чествования Козьмы Пруткова, вечер современной музыки, доклад о французской живописи? А почему и не устроить?
Так осуществлялись вереницы вечеров. У нас был свой оркестр, в котором играли: Бай, Карпиловский, братья Левьен, Хейфец, Эльман.
А почему бы не устроить вечер поэтов и художников? А почему бы не устроить!
Радаков, создатель «Сатирикона», сделал ширму, перед которой выступал Владимир Маяковский. Кульбин сделал ширму для Василия Каменского. Бурлюк сделал ширму для самого себя. Я для Игоря Северянина.

судейкин арлекины

Через две недели после открытия в «Бродячей собаке» устроили заочное чествование Константина Бальмонта. Бальмонт тогда в России был персона нон грата, но «собачники» решили, почему бы не отметить 25-летие его поэтической деятельности, и отметили. Городецкий прочел вступительный доклад о юбиляре, а потом Гумилев, Ахматова, Мандельштам, Гипнус, Доминов, Муравьевская читали стихи — свои. Было уютно и мило.

Меньше чем через год, 8 ноября 1913 года, Бальмонта снова чествовали в «Собаке», и на сей раз в его присутствии. Кончилось, правда, не так хорошо, как в первый раз, и даже совсем нехорошо:

К утру Бальмонт напился пьян, сел подле Ахматовой и стал с нею о чем-то говорить. В это время к нему подошел Морозов (сын пушкинианца) и стал говорить комплименты. Бальмонт с перепою не разобрал в чем дело и заорал: «Убрать эту рожу!» Тогда Морозов обозлился, схватил стакан с вином и швырнул в К. Д. Этот вскочил, но был сбит с ног Морозовым. Пошла драка. Ахматова бьется в истерике. Гумилев стоит в стороне, а все прочие избивают Морозова. (из письма М.Долина Б.Садовскому)

Вышел долгий, громкий скандал с активным привлечением прессы.
balmont_sobake

Впрочем, далеко не всякий вечер в «Собаке» заканчивался скандалом, хотя чествовали там часто и много кого. Чествовали, например, артиста Юрьева, первого кавалера Ордена Собаки; итальянского футуриста Маринетти (Велимир Хлебников был очень возмущен: «Кружева холопства на баранах гостеприимства»); балерину Карсавину; и даже весь Московский Художественный театр в лице присутствовавших К. С. Станиславского, В. И. Немировича-Данченко, В. И. Качалова, О. Л. Книппер-Чеховой и А. Г. Коонен (это был самый, наверное, многолюдный вечер; в зал каким-то чудом набилось четыре сотни человек). Мхатовцев почтили музыкой и танцами.
нина клейст-цицишвили
Танцевали в «Собаке» также часто, как и читали стихи. Кроме Ольги Судейкиной, записной танцовщицей здесь была Нина Цицишвили (1881 — вторая половина ХХ века), выступавшая под своей девичьей фамилией Клейст. Нина познакомила петербургскую публику с городскими танцами Тифлиса: «джейрани», «хабарда», «кинтоури» и «багдадури». Ее коронными номерами были «абхазури», «узундара» и «унабе». Танцы эти исполняются с грациозными, закругленными движениями рук и корпуса; в них экспрессия передается с чувством собственного достоинства. Для мхатовцев Нина танцевала в костюме, сшитом по эскизу Судейкина: синий атласный лиф с жемчугами и шаровары из желтого газа. На голове — тюрбан, тоже с жемчугом, и ярким пером. На ногах — золотистые коши. Зрители наслаждались ее пластикой и артистизмом.

А ровно через год, в апреле 1914 года, «баронесса Клейст» танцевала в рамках проводимой в «Собаке» «Кавказской недели». В тот год Николай Кульбин побывал на Кавказе, читал там лекции о Пиросмани. Вернулся и подумал: а почему не устроить выставку восточного искусства в «Бродячей собаке»? А почему не устроить?.. И устроили — не только выставку (на ней представили персидскую миниатюру, майолику, образцы восточных тканей и др.); в течение недели угощали гостей блюдами восточной кухни, живописец В. В. Эмме рассказал о трех своих путешествиях по Фергане и по Зеравшанскому хребту, Кульбин сделал доклад о восточном искусстве. Звучало много восточной музыки. И танцы. Кабаре все-таки.

«Кавказская неделя», как и многие мероприятия в «Бродячей собаке», имела резонансный успех, и Пронин со товарищами на этой волне собрались было в мае провести «Индусскую неделю», где в центре внимания стал бы индусский музыкант-популяризатор Инаят-Хан со своим инструментально-вокальным квартетом. Инаят-Хан произвел фурор в Москве, исполняя духовные и народные индийские песни. Однако организаторы столкнулись с рядом препятствий, оказавшихся непреодолимыми, и «Индусская неделя» не состоялась. Так что, хотя Инаят-Хан и провел в Петербурге почти весь месяц май 1914 г., относительно индийской духовной музыки петербургская публика осталась недопросвещенной.

Но вообще, на ниве просвещения «собачники» трудились, сколь могли. Доклады и лекции проходили регулярно, с большим или меньшим успехом. Кузмин, например, был огорчен материальным провалом своей лекции о современной литературе, состоявшейся 13 апреля 1914 года: он получил всего 23 рубля. Месяцем раньше французский поэт-символист Поль Фор за три лекции отхватил около трехсот рублей. Еще раньше, в феврале, лекции в «Бродячей собаке» читал итальянский футурист Маринетти, и его доход тоже обозначался трехзначной цифрою. На этом фоне обида Кузмина понятна, не правда ли?

А вот филолог Александр Смирнов, будущий профессор Ленинградского университета, успех деньгами не мерял. 22 декабря 1913 года он читал доклад о симультанизме и остался очень доволен:

Имел довольно большой успех. Было 160человек народу, всякого сорта… для маленького помещения сборище было громадное.

Результатами последовавшего диспута, весьма бурного, Смирнов тоже был удовлетворен:

Я изобличил всю скудость ума этих дураков. Какое сладкое чувство борьбы против идиотизма. Вы скажете, что эта диалектика не имела отношения к делу? Да, но она была важна для успеха. Публика видела, что я умнее их и след<овательно>, мое дело — правое. Это психологически было важно.
Факт тот, что напр<имер>, для выставки Delaunay здесь почва подготовлена. Чувствую, что сделал все, что мог!

Выставка Сони Делоне, впрочем, так никогда и не состоялась в Петербурге.

Зато в начале января 1914 года состоялся костюмированный вечер «Собачья карусель». Николай Сергеевич Кругликов, действительный статский советник, инженер, поэт и меценат, нарядился в костюм шекспировской эпохи. Иван Антонович Гранди, итальянский карикатурист и театральный художник, надел странное одеяния в духе средневекового японского костюма. Ольга Судейкина блистала в белом балахоне, а баронесса Клейст пришла в «стильном платье» с накидкой. Газета «Биржевые ведомости» живописала:

Художник Судейкин с товарищами все стены завесил бумагой и так их славно размалевал, что бродившая между столиками живая лохматая собака все время лаяла, вызывая подражателей среди публики и поддерживая веселое настроение… Эстраду задекорировали растениями и лампочками. И в общем, вместе со сверхоригинальными костюмами в публике получилось нечто совершенно новое для петербургского глаза, свежее и молодое. На вечере баронесса Клейст исполняла восточные танцы под зурну… На вечере присутствовала Т. П. Карсавина.

За год до этого, в январе 1913, в «Бродячей собаке» чтили память директора Пробирной Палатки, действительного статского советника, автора стихов, басен, пьес и афоризмов Козьмы Петровича Пруткова, который, согласно «официальным биографическим данным», скончался 13 января 1863 г. На этом вечере всеобщее внимание привлекала «некая Поликсена Сергеевна», которая нарядилась в генеральский мундир, остригла волосы и, не отвлекаясь, смотрела на корень хрена, держа его перед глазами. Таким образом она будто бы выполняла известный завет Козьмы Петровича.

БС
Такие околотеатральные затеи случались в «Собаке» постоянно. А вот действительно театральное событие там произошло чуть не единственный раз — в ночь с 6 на 7 января 1913 года. Речь о постановке «Вертеп кукольный. Рождественская мистерия».

Музыкальную пьесу Кузмина, написанную специально для представления в «Бродячей собаке», взялся ставить Миклашевский. Миклашевский, надо заметить, работал тогда в «Старинном театре», где на практике постигали этику и эстетику средневековой драматургии. Так что ироничная стилизация Кузмина попала в умелые руки: Миклашевский понимал и чувствовал, как следует сценографировать народный стих. Оформленная Судейкиным, получилась, по словам Евреинова, ««умилительная наивность, пленительная и для безбожников, и для верующих, для старых людей и для малых детей».

Судейкин был подлинно театральным художником. Как никто, он умел загримировать пространство, насыщая действо дополнительными смыслами, визуализируя скрытые эмоции. Памятно было, как «на башне» у Иванова в 1910 г. Судейкин оформил спектакль «Поклонение кресту», используя для этого «тысячи аршин» разных тканей:

Весь фон сцены был заткан, завешен, закрыт бесконечными развернутыми, разложенными, перегнутыми, сбитыми и пышно вбитыми свитками тысяч аршин тканей, разных, но преимущественно красных и черных цветов. В квартире Вячеслава Иванова хранились вот такие колоссальные куски и штуки, старинных и не очень старинных, материй. Тут были всякие сукна, бархаты, шелка. Очевидно, покойная Лидия Дмитриевна питала особую страсть к их собиранию. Большинство было съедено молью; в виде платья — это было бы совершенно неприемлемо, но в виде драпировок — прекрасно. Изобилие материй пленило Судейкина; наворотивши вороха тканей, он создал настоящий пир для взора. Истинную постановку в . сукнах, в квинтэссенции сукон и шелков. Он же соорудил и особенно пышный занавес — вернее, две завесы. (В.Пяст)

Расстарался Судейкин и для «Рождественской мистерии». Сводчатый потолок подвала затянули темно-синей материей, которую художник разрисовал крупными звездами. Стены были задекорированы росписями с фигурами белых ангелов и черно-красных демонов. Столы составили длинными рядами, оставив проходы. По краям столов закрепили длинные тонкие свечи так, что получилась, когда зажгли, мерцающая огненная дорожка, и на стенах в полумраке дрожали и двигались тени.
вертеп кукольный
Двадцать ребятишек (из сиротского приюта) в длинных белых одеждах и со свечами в руках ходили по проходам и пели. По этим же проходам шли волхвы с дарами (кубок, серебряная корзина, серебряный кубок и серебряный кувшин, фрукты, курильница-ампир, ладан, сковороды). Волхвов вела Звезда — в серебряной епитрахили поверх белой длинной рубахи и с огромной горящей свечой в руках. Потом по этому проходу Богородица в золотом платье и голубом газовом покрывале убегала от Ирода верхом на осле. Осла играл Потемкин. Этот эпизод, кажется, больше всего впечатлил Бунина; он даже всю пьесу, вспоминая о постановке, назвал «Бегство Богоматери с Младенцем в Египет»:

…поэт Потемкин, изображая осла, шел, согнувшись под прямым углом, опираясь на два костыля, и нес на своей спине супругу Судейкина в роли Богоматери.

На маленькой сцене, затянутой красным кумачом, помещался коричневый грот-вертеп, выложенный изнутри сусальным золотом. Его освещали свечи. Небо над гротом было темно-синее.
Там же на сцене стояло ложе Ирода, покрытое алой материей. Ирод возлежал на нем, закрытый пурпурными лоскутами, в синем парике из тонких полосок сукна и с такой же бородой, а ногах у него были золотые сандалии. Тут же суетился дьявол в коричневом монашеском балахоне и козлиной маске.

Двадцать детей из сиротского дома, одетые в белое, с золотыми париками и серебряными крыльями ходили между стола с зажженными свечами и пели. А на сцене черт соблазнял Ирода, рождался Христос, происходило избиение младенцев, и солдаты закалывали Ирода. (С.Судейкин)

Описывая этот спектакль в журнале «Аполлон», С. Ауслендер констатировал:
Было настоящее волнение, когда наконец зазвучал заключительный хор: “Вот Христос родился, Ирод посрамился, с чем вас поздравляем, счастия желаем”. Что-то умилительно детское было во всем этом.

А Сергей Дягилев, впервые побывавший в тот вечер в «Бродячей собаке», сказал: «Это не Амергау, это настоящее, подлинное!».

Артистическое кабаре-кафе «Бродячая собака» было закрыто по решению властей 3 марта 1915 года.

Обсуждение закрыто.