Иван Бунин о русских мужиках, драматическом жанре и модернистах

«Русская интеллигенция поразительно мало знает свой народ»

Бунин считает, что народ — это ось всей его литературной деятельности.
Но «ни в какой стране нет такого разительного противоречия между культурной и некультурной массой, как у нас».
В европейских странах, в Италии, Франции, Германии, все говорят на одном языке, но в России между языком интеллигента и мужицким — огромная разница, и до сих пор этот мужицкий язык не освоен интеллигенцией. Его изучение никогда не предпринималось всерьез. Был небольшой славянофильский период в 1850-х, но со славянофилами все и закончилось. До сих пор пределом познаний русского литератора о мужицком языке остается «эфто» да «так что ваше благородие».

Нет в русской литературе и объемного произведения о мужике. Толстой писал о нем с религиозной точки зрения, «как о трудовом народе, которым держится весь мир». Не было полного изображения народной действительности и у Тургенева, который преимущественно жил заграницей и задавался целью выразить, «что и у раба живая душа». Златовратский дает идеализированную картину. Глеб Успенский — единственный, кто действительно много сделал в плане изучения народа — «собирал лишь материал для постройки здания о народе, но планомерного художественного целого произведения не создал».

«Часто мне хотелось написать что-нибудь для сцены…»

Признаваясь, что мечтал написать трагедию, где «так много влекущего» («можно дать картину мощных страстей: люди, история, философия, религия»), Бунин говорит об останавливающем его факторе — условностях сцены, «с которыми надо постоянно считаться».

«Беда в том, что я знаю «закулисы» театра. Я вижу и замечаю всякую фальшь, всякую неестественность, всю эту театральную условность, которая часто коробит меня». Возмущает (хотя и не только в театре) «погоня за «стилизацией»»: «я видел, например, стилизованный античный театр Рейнгардта, и это зрелище казалось мне грубым». «…вся эта подделка под античность — она свидетельствует лишь о дряблости чувств моих современников; она говорит о том, что мы перестали чувствовать настоящую любовь и настоящую страсть; разучились ценить радость жизни, правда, короткой, но полной впечатлениями. Но, разумеется, для этого надо не сидеть на одном месте, а путешествовать, видеть новые страны, жить на море».

Но все же Бунина влекла драматическая форма: «ведь в драме, в ее стремительном, сильном, сжатом диалоге так многое можно сказать в немногих словах. Тут приходится как бы концентрировать мысль, сжимать ее в точные формы. А это ведь так увлекательно».

«К чему говорить о людях, которые несут вздор или по недостатку ума, или по лукавым соображениям?»

Бунин считает, что говорить о «так называемых «новых течениях» в русской литературе» для него унизительно. Но все равно говорит. Так, Игорь Северянин для него «слишком мелкая величина в литературе», и он не понимает, зачем о нем рассуждают «так глубоко и серьезно, точно это действительно знамение нашего времени?».

В целом о модернистах, акмеистах, символистах, адамистах Бунин судит как о свидетельстве упадка русской литературы и удивляется тому беспрестанному вниманию, которое оказывает им пресса и «толстые» журналы. «Что можно говорить о литературных течениях, которые постепенно сходят со сцены и которые не оставят никакого следа в русской литературе».

Использованы интервью разных лет

Обсуждение закрыто.