Вокруг Железного кольца: Куприн, Лернер, Бунин

В 1916 году Александр Куприн опубликовал статью «Вольная академия». Статья начиналась эмоционально-вдохновнными строками о легендарном пушкинском кольце:

«Кому только не известно прелестное предание о пушкинском любимом кольце? Об этом талисмане простосердечно-суеверного гения, об этой памяти тяжелой и неверной любви, о прекрасной реликвии, которая от поэта должна была переходить с рук на руки, временно принадлежа достойнейшему?»

Тогда, после смерти Льва Толстого, о «кольце Пушкина» вдруг вспомнили все. Пересказывали легенду о том, как талисман великого поэта перешел к Жуковскому, потом к Ивану Тургеневу, а тот завещал передать кольцо Толстому как символ «первого в литературе». Пересказывали легенду и ломали копья на тему: кто же ныне достоин был бы носить пушкинский перстень?..

Сегодня предание подзабыли и уж точно широкой публике оно неизвестно. Заполняем пробел.

Золотой перстень (XVIII или начала XIX века) с большим восьмиугольным красноватым камнем-сапфиром, на котором вырезана была надпись на еврейском языке и виноградная гроздь, подарила Пушкину в день его отъезда из Одессы (1824) Елизавета Воронцова.

Пушкин этот перстень очень любил, носил постоянно, запечатывал им, как печаткой, корреспонденцию. С этим перстнем запечатлен он на портретах работы Тропинина и Мазера. Пушкин верил, что именно камень перстня придает такую живую силу его поэтическому вдохновению.

После гибели поэта перстень хранился у Жуковского. Затем обладателем его стал Иван Тургенев. Тургенев также придавал перстню сакральное значение и хотел, чтобы после его смерти этот символ попал бы ко Льву Толстому. Однако Полина Виардо распорядилась передать кольцо в Пушкинский музей, откуда оно было похищено в 1917 году (до революции) и утрачено навсегда.

Pushkin's_talisman

Но в 1910 году, когда умер Лев Толстой, и в 1916, когда Куприн писал свою статью, перстень все еще хранился в музее, и был буквально притчей во языцех. Все считали само собой разумеющимся, что перстень как символ главенствующего в литературе должен был принадлежать Льву Толстому, и всех занимал вопрос «преемственности кольца». Ну и Куприна тоже.

«Пусть меж ними нет еще пока ни Толстого, ни Достоевского, но ведь зато никогда еще и не было тех великих и страшных событий, какие мы за последние пятнадцать лет переживаем, событий, заменяющих собою все. А мне хочется думать, и я верю, что где-нибудь, в мерзлом окопе или в развалившейся халупе, сидит он, никому еще не ведомый, еще не чующий своего великого призвания, но уже бессознательно впивает своими широко открытыми глазами и умным послушным мозгом все слова, звуки, запахи, впечатления…»

На эту статью Куприна не менее эмоционально отозвался пушкинист Н. Лернер. Он, во-первых, обличил Куприна в невежестве: передавая легенду, тот не учел, что любимых колец у Пушкина было несколько и что к Ивану Тургеневу кольцо попало не от сына Жуковского, а от А. И. Тургенева. Лернер, во-вторых, приписал Куприну желание самому иметь символ поэтического гения, а в-третьих, упрекнул в зависти к Ивану Бунину, избранному к тому времени в академики. Последним Лернер спровоцировал Куприна на высказывание о Бунине. Вот что он написал в статье-ответе («Чтение мыслей»):

«Бунин — настоящий академик, и я не удивлюсь, если он в недалеком будущем получит даже почетные пальмы Французской академии, подобные тем, которые получил раньше Мамин-Сибиряк за «Аленушкины сказки». Бунин — тонкий стилист, у него громадный багаж хороших, здоровых, метких, настояще русских слов; он владеет тайной изображать, как никто, малейшие настроения и оттенки природы, звуки, запахи, цвета, лица; архитектура его фраз необычайно разнообразна и оригинальна; богатство определений, уподоблений и эпитетов умеряется у него строгим выбором, подчиненным вкусу и логической необходимости; рассказ его строен, жив и насыщен; художественные трудности кажутся достигнутыми непостижимо легко…»

И упрекая Лернера в излишнем пессимизме (Лернер отказывался признать, что кто-то из ныне живущих или хоть кто из будущих достоин носить перстень Пушкина), Куприн повторяет свою надежду:

«Или с Чеховым, к удовольствию г. Лернера, иссяк родник русских талантов? Нет, в это мы не верим. Иначе точка, тьма, отчаяние… Преемственность талисмана подобна дару пророчества, королевскому сану или благости священства. Носители его могут быть несовершенны, но представляемая ими идея не теряет величия».

Обсуждение закрыто.