Вокруг Железного кольца: Куприн, Лернер, Бунин

В 1916 году Александр Куприн опубликовал статью «Вольная академия». Статья начиналась эмоционально-вдохновнными строками о легендарном пушкинском кольце:

«Кому только не известно прелестное предание о пушкинском любимом кольце? Об этом талисмане простосердечно-суеверного гения, об этой памяти тяжелой и неверной любви, о прекрасной реликвии, которая от поэта должна была переходить с рук на руки, временно принадлежа достойнейшему?»

Тогда, после смерти Льва Толстого, о «кольце Пушкина» вдруг вспомнили все. Пересказывали легенду о том, как талисман великого поэта перешел к Жуковскому, потом к Ивану Тургеневу, а тот завещал передать кольцо Толстому как символ «первого в литературе». Пересказывали легенду и ломали копья на тему: кто же ныне достоин был бы носить пушкинский перстень?..

Сегодня предание подзабыли и уж точно широкой публике оно неизвестно. Заполняем пробел.

Золотой перстень (XVIII или начала XIX века) с большим восьмиугольным красноватым камнем-сапфиром, на котором вырезана была надпись на еврейском языке и виноградная гроздь, подарила Пушкину в день его отъезда из Одессы (1824) Елизавета Воронцова.

Пушкин этот перстень очень любил, носил постоянно, запечатывал им, как печаткой, корреспонденцию. С этим перстнем запечатлен он на портретах работы Тропинина и Мазера. Пушкин верил, что именно камень перстня придает такую живую силу его поэтическому вдохновению.

После гибели поэта перстень хранился у Жуковского. Затем обладателем его стал Иван Тургенев. Тургенев также придавал перстню сакральное значение и хотел, чтобы после его смерти этот символ попал бы ко Льву Толстому. Однако Полина Виардо распорядилась передать кольцо в Пушкинский музей, откуда оно было похищено в 1917 году (до революции) и утрачено навсегда.

Pushkin's_talisman

Но в 1910 году, когда умер Лев Толстой, и в 1916, когда Куприн писал свою статью, перстень все еще хранился в музее, и был буквально притчей во языцех. Все считали само собой разумеющимся, что перстень как символ главенствующего в литературе должен был принадлежать Льву Толстому, и всех занимал вопрос «преемственности кольца». Ну и Куприна тоже.

«Пусть меж ними нет еще пока ни Толстого, ни Достоевского, но ведь зато никогда еще и не было тех великих и страшных событий, какие мы за последние пятнадцать лет переживаем, событий, заменяющих собою все. А мне хочется думать, и я верю, что где-нибудь, в мерзлом окопе или в развалившейся халупе, сидит он, никому еще не ведомый, еще не чующий своего великого призвания, но уже бессознательно впивает своими широко открытыми глазами и умным послушным мозгом все слова, звуки, запахи, впечатления…»

На эту статью Куприна не менее эмоционально отозвался пушкинист Н. Лернер. Он, во-первых, обличил Куприна в невежестве: передавая легенду, тот не учел, что любимых колец у Пушкина было несколько и что к Ивану Тургеневу кольцо попало не от сына Жуковского, а от А. И. Тургенева. Лернер, во-вторых, приписал Куприну желание самому иметь символ поэтического гения, а в-третьих, упрекнул в зависти к Ивану Бунину, избранному к тому времени в академики. Последним Лернер спровоцировал Куприна на высказывание о Бунине. Вот что он написал в статье-ответе («Чтение мыслей»):

«Бунин — настоящий академик, и я не удивлюсь, если он в недалеком будущем получит даже почетные пальмы Французской академии, подобные тем, которые получил раньше Мамин-Сибиряк за «Аленушкины сказки». Бунин — тонкий стилист, у него громадный багаж хороших, здоровых, метких, настояще русских слов; он владеет тайной изображать, как никто, малейшие настроения и оттенки природы, звуки, запахи, цвета, лица; архитектура его фраз необычайно разнообразна и оригинальна; богатство определений, уподоблений и эпитетов умеряется у него строгим выбором, подчиненным вкусу и логической необходимости; рассказ его строен, жив и насыщен; художественные трудности кажутся достигнутыми непостижимо легко…»

И упрекая Лернера в излишнем пессимизме (Лернер отказывался признать, что кто-то из ныне живущих или хоть кто из будущих достоин носить перстень Пушкина), Куприн повторяет свою надежду:

«Или с Чеховым, к удовольствию г. Лернера, иссяк родник русских талантов? Нет, в это мы не верим. Иначе точка, тьма, отчаяние… Преемственность талисмана подобна дару пророчества, королевскому сану или благости священства. Носители его могут быть несовершенны, но представляемая ими идея не теряет величия».